Бес покоя

Медленно, печально, с остановками
в самых неожиданных местах...
Страшно, но ты хочешь больше, больше - и
преодолеваешь этот страх.
Так слепые бродят робкой поступью,
но тебе прозрение дано:
беспокойное душою - в рост идёт,
успокоившееся - на дно.
Пусть ошибки будут, пусть - сомнения,
и не сразу ты поборешь страх;
сеют семя истинные гении
в самых неожиданных местах!

Последний миг

Блестят глаза,
летят ракеты губ,
взмахнули брови крыльями,
как птица;
и мысли быстрые
бессмысленно растут
и с головой готовы распроститься.
Ещё немного -
и взорвётся мир,
и так ему, разумному, и надо:
кому нужны
каналы и мосты,
проспекты, улицы, аллеи ада?

Дождь вечером

Падают капли дождя на стекло,
катятся медленными слезами.
День умирает, а нам повезло -
никто не болен, никто не ранен;
и не жаль никому ни себя, ни других:
нам хочется петь и смеяться - и чёрт с ним,
что день умирает и слёзы-следы
всё чертят тропинки свои упорно.

Метель в городе

Почти ничего не видно -
белая муть.
Здания, люди, машины
не могут вздохнуть.
Путаются та и эта
стороны бытия.
Где мясо, где скелет,
где ты, где я?

Гость

Тебе здесь не рады,
ты гость неприятный,
ненужный, нежданный...
Иди-ка обратно
домой. Ну а если
и дома ты лишний,
иди, куда хочешь,
но только подальше -
туда, где не помнят,
туда, где не знают,
не любят, не верят,
но - принимают.

Зеркало

Чёрный асфальт расплавился, стал
зеркалом, в котором небо
не отражается... Так от листа
не отражается лицо человека,
который что-то такое писал,
мучился, думал, снова мучился,
а от него ничего не осталось... Жаль.
Нет, уж лучше быть зеркалом, намного лучше,
чем человеком - меньше проблем;
захотел - отразил, захотел - не очень,
и в каждом из отражённых тел
оставил себя: как бы между прочим.

Аптекарский сад

Начало начал

Начать с начала, а потом ещё.
И каждый раз всё начинать с начала.
А там, глядишь, и век к концу пришёл,
а ты всё тот же: маленький и старый.

И понесут тебя куда-нибудь
под грустные гнусавящие звуки.
И в этом будет слишком много скуки,
и скажешь ты: "Пустите! Сам пойду!"

Река

Река не может больше бежать,

прячет лицо в ладонях.

Кто они, кто они, кто они, кто они,

белые кони и чёрные всадники,

черти дикой погони?

Плачет, как будто она не вода,

будто бесцветная кровь ей чужая...

Вот и поймали её в невода,

слапали, стиснули, сжали.

Будто она не река, а звезда,

встала с колен, взмахнула руками

и распрощалась с собой.

Больше не будет ключами звенеть,

петь и плясать, затекая под камень,

головой - голубой - головой.

Абрамцево

 

Музыкант

У него не было имени. Люди не дали, сам не придумал, - да и ни к чему. Когда спрашивали, отвечал, пожимая плечами: "Музыкант".

У музыканта была гитара. Своя, ни на что не похожая. Если она что-то и напоминала, то картины странного художника Гигера: мёртвые и живые одновременно. Может быть, потому, что она росла, изменяясь год от года; искажалась форма, появлялись и исчезали отростки. У неё было несколько стволов, множество струн и колокольчики под дугой, которые позвякивали, когда он отбивал ритм ногой.

Он был одинок. У него не было ни друзей, ни любимой женщины. Кажется, и родителей-то у него тоже не было, и он родился прямо из воздуха, просто потому, что нужно было заполнить пустоту пространства.

Он был свободен как ветер. Ничто его не могло остановить, а останавливаться сам он нигде не хотел: везде одно и то же и одни и те же. Интересно только движение.

Так он и странствовал среди нас, светлый укор человеческой глупости и лени, серости и извечной скуке. Он никому не был нужен, но когда он трогал струны, люди оборачивались и замирали на мгновение, ведь никто не потерян для музыки, даже если потерян для всего остального.

И тогда музыкант опускал голову, покрытую широкополой шляпой, к струнам и незаметно улыбался, а мелодия всё лилась и лилась, гармоничная, чистая, прекрасная.

Вечная мелодия человека.

Мысли

Падал снег. В снегу лежали мысли,
белые, как рыба или смерть.
Пели песни, высекали искры;
искры гасли, песни плыли вверх.
Рыбаки безрукие шутили
и не понимали ничего.
Мысли то плутали, то блудили,
то в футбол играли головой.
Море, море, горе-занавеска,
за тобой стоит и пляшет тьма;
и почти невидимая леска
о себе не ведает сама.

За дымом

Сгорела последняя пристань,
над водами стелется дым;
а в небе высоком, высоком и чистом
с тобой мы, как птицы, парим.

Нам кажется, всё ещё будет,
нам кажется, всё ещё есть;
но мы изменились, мы больше не люди,
нас двое, а может быть, шесть.

Невидимы мы и бесплотны,
но, видимо, слишком плотны,
чтоб помнить о жизни людей и животных
и ждать всё того же от них.

Сгорела последняя пристань.
За дымом не видно огня.
Там в небе высоком, высоком и чистом
прозрачные струны звенят.

Близость

Ничто так не вредит отношениям, как слишком близкое знакомство.

Нет воды в пустом ведре...

Нет воды в пустом ведре,
неба нет на небе.
Не держись за свой ответ -
он обман и небыль.
Рыба мёртвая плывёт.
Любятся скелеты.
Всё когда-то оживёт
на каком-то свете.
Нет начала и конца
жизни смерти нашей.
Выпей с моего лица
воду как из чаши.

Кляксы

Сноявь

Слова не льются наугад
мелодией абсурда.
Певец и сам уже не рад,
он ждёт, скорей бы утро.
Слепая ночь, больная ночь,
предательница, стерва,
ты не желаешь мне помочь,
а только портишь нервы.
Я плыл когда-то по волнам,
я был корабль и кормчий;
теперь лишь видимость одна,
сижу и рожи корчу.
А может быть, я сплю? Во сне
всё то же, но другое.
Сон, он чем дальше, тем страшней...
Поводыря слепого
за руку взяв, иду во тьму,
где ни теней, ни линий -
и что я у неё возьму?
и что она отнимет?

Ведьма

У этой ведьмы добрый нрав -
она не ищет тех, кто прав,
кто благородней и умней, -
а только тех, кому нужней.

И зелья чудные свои
она готовит по любви,
но за подарок свой берёт
лишь равный дар - любовный мёд.

Приходит к ней и стар и млад
и отдаёт, что может дать,
а ведьма бледную росу
всё льёт и льёт в большой сосуд.

О назначении его
никто не ведал ничего,
пока какой-то паренёк
последней каплей не истёк

и не вздохнула ведьма: "Жаль...
Ещё б немного поднажал!"
"Да я чего? Да я смогу.
Ты погоди - я помогу!

А ты не хмурься, объясни,
мой мёд, что сделаешь ты с ним?"
И отвечала ведьма: "Что ж,
на болтуна ты не похож...

Ну, слушай: много лет назад
зашёл ко мне один солдат.
Хотел победы он в бою...
А получил - любовь мою.

Неделя с ним была длинна,
как женский волос, как волна,
но всё кончается, и вот -
любимого труба зовёт.

Предчувствия терзали грудь,
и собирая друга в путь,
ему дала я амулет:
придёшь назад - сам или нет.

И он явился, но в гробу.
Его я тело берегу
в пещере, в травах и цветах,
так что не тлеет милый прах.

Но чтобы душу пробудить,
обряд придётся совершить:
обмыть три раза мёдом и
с губ напоить глотком одним.

Тогда его я сна лишу,
для новой жизни воскрешу...
И вспыхнет свет, и сгинет тьма,
и мир со мной сойдёт с ума!"

Кляксы

Попытка

Написать, как в первый раз,
это поле, этот лес,
это небо в кружевах,
этот мир прекрасный весь...

Только где мне красок взять,
только где мне кисть найти,
чтоб не вышла, как всегда,
половина красоты?

Волшебник

1.

Сложи три туманные слова,
пичугой обернись
и в небо нырни. И снова
камнем рухни вниз.
Разбейся на атомы. Горстью
теперь тебя не собрать.
Пусть кости кидают гости,
игре ты будешь рад.

2.

К утру разъедутся гости,
станет очень тихо.
Волшебник возьмётся за острый
нож и зарежет Лихо.
Оно не вскрикнет, не вздрогнет;
исчезнет, оставив только
пригоршню чёрной дроби -
крови своей осколки.
Волшебник сожжёт одеяло,
простыню и подушку,
будто и не бывало...
Ну что ж, так намного лучше.

Из цикла о Чебурекове

3.

Я не рождён, наверное, для света,
но и для тьмы, конечно, не рождён.
Я, Чебуреков, - серая планета,
почти несуществующий фантом.
Глаза открою - что-нибудь увижу,
потом закрою - думаю, молчу.
Я всё вокруг немного ненавижу
и всё люблю, но как люблю? Чуть-чуть.
И если кто-то в меня бросит камень,
он пролетит, не причинив вреда, -
ведь то, что в мир корнями не врастает,
не оставляет на земле следа.
Оно висит, ненужное, пустое,
каприз природы, чудо в решете.
И пусть оно чего-то да и стоит,
но продавцы и покупатели не те.

Зигзаги

Из цикла о Чебурекове

1.

Зима приходит каждый год,
подумал Чебуреков хмуро.
И что её сюда несёт?
Какая странная фигура -
зима. Нарядится меха,
а за душой скребутся кошки.
Она прекрасна и смешна,
как неразгаданная пошлость.
Броди и вой, стучи в окно,
заглядывай в глаза прохожим.
Я повернусь к тебе спиной.
Ты тоже. Договор расторжен.

Страх перед оборотнем

В "Исследовании ужаса" обэриут Леонид Липавский пишет:

"В основе ужаса лежит омерзение. Омерзение же не вызнано ничем практически важным, оно эстетическое. Таким образом, всякий ужас - эстетический, и, по сути, он всегда один: ужас перед тем, что индивидуальный ритм всегда фальшив, ибо он только на поверхности, а под ним, заглушая и сминая его, безличная стихийная жизнь. Это подобно тому, как если бы мы разговаривали с нежно любимым другом, вспоминали то, что нам ближе и важнее всего, и вдруг сквозь черты его лица выступило бы другое, чуждое, по-обезьяньи свирепое и хитрое лицо идиота. Мы обманулись: он не тот, за кого мы его принимали. С этим невозможно столковаться просто потому, что он даже не понимает слов, он весь устроен не по-нашему.

Он не тот, а оборотень.

И всякий страх есть страх перед оборотнем".

Люди разные, люди чужие...

Люди разные, люди чужие.
Не отыщешься ни за что.
Распороли, украли, зашили -
и бедуй, и молчи с пустотой.
Очень трудно на свете без слова,
без дыхания, права понять.
Каждый держит тебя за чужого,
каждый держит тебя - за себя.

Абстрактный пейзаж с лицом

Козлиная песня

Сумерек серость. За пазухой зеркало.
Встречному сунешь под нос,
а там - как на сковородке вертится
пёс, поджавший хвост.
Так без конца... Но загорелась лампа,
выхватила из темноты,
и кто-то сказал: "Дружище, а сам ты
не скот ли? Ведь все остальные - скоты".
Пригляделся. Копыта. Рога. Щетина.
Бездонный безумный взгляд.
И полегчало. Под сенью пиний
тебе бы, козёл, попеть и погулять.

Актёры

В обеденный перерыв обсуждали с приятелем последние киноновинки, и разговор сам собой перешёл на личности: кому какой актёр больше нравится. Стали всплывать фамилии. Депп, Ди Каприо, Пачино... Многих вспомнили и поразились - это ведь всё совсем не дети. Тот же Депп сильно повзрослел со времён "Что гложет Гилберта Грейпа" (как и Ди Каприо, который в том же фильме играл подростка - какой контраст с побитым жизнью мужчиной из "Начала").

И получается, что львиная доля талантливых или хотя бы запоминающихся актёров - либо среднего возраста, за тридцать (Депп, Бэйл, Нортон), либо ещё старше (Де Ниро, Николсон, Хопкинс и иже с ними). А из молодёжи, при всём желании, получается наскрести лишь пару-тройку имён - если по гамбургскому счёту, отбросив явно надуманных подростковых кумиров вроде Пэттинсона или Рэдклиффа. Был Леджер, да и тот умер. Есть Гордон-Левитт, Джилленхал, Айзенберг - кто ещё?

Или оскудела земля талантами? Или не нужны они никому?

Красота

Это трудный и интересный вопрос - красота.

Может, это гармония, выплывающая из хаоса на миг и снова исчезающая в нём. Художники пытаются схватить её и удержать, но в жизни нет такого постоянства.

Может быть, симпатия помогает в этом: я сохраняю чужие моменты красоты, пропуская моменты некрасивости, и чужое становится красивым без вопросов. А насимпатичные люди делаются некрасивыми - в них забываешь красоту и помнишь непривлекательные моменты...